Ознакомьтесь с представленными ниже фрагментами и ответьте на вопросы: а) как Вы полагаете, почему анализант Мелани Кляйн — ее сын — выразил желание сбежать из дома? б) что, по Вашему мнению, имеет в виду Исаак Сирин, когда призывает «не искушать Бога в телесном»? в) как Вы думаете, что стремится разоблачить (подвергнуть критике) Джордж Оруэлл, заставляя одного из своих персонажей говорить, что «уничтожение слов — это красиво»?

Мелани Кляйн, «Семейный роман in statu nascendi»: «Мой пятилетний сын Эрих, здоровый, крепкий ребенок, умственно развивался нормально, но медленно. Он начал говорить лишь в два года, и ему было уже три с половиной, когда он научился связно выражаться. Особенно примечательных высказываний, которые к этому времени уже можно услышать от способных детей, тогда, однако, нельзя было отметить. Но, несмотря на это, он все же, как своим внешним видом, так и своим поведением, производил впечатление развитого и смышленого ребенка. Очень медленно он усваивал отдельные понятия. Ему было уже больше четырех лет, когда он научился различать цвета, и почти четыре с половиной, когда ему стали ясны понятия “вчера”, “сегодня”, “завтра”. В практических вещах, то есть что касается развития его чувства действительности, он определенно отстал от других детей своего возраста. Зато поразительна была его память — он помнил и помнит относительно давно прошедшие вещи до мельчайших подробностей, а понятия или факты, которые однажды стали ему понятны, он прочно усвоил...
Было время перед Пасхой, и он слышал много хорошего о пасхальном зайце. Казалось, ему это очень понравилось, и когда он спросил меня, на самом ли деле есть пасхальный заяц — и я сказала, что нет, — он воспринял это явно неохотно. Он еще несколько раз возвращался к этому вопросу, и однажды хотел доказать мне существование пасхального зайца тем, что у ребят С. (детей хозяйки дома, его друзей, с которыми он вместе играл) есть настоящий пасхальный заяц. После моего объяснения, что это живой заяц, но не настоящий пасхальный заяц, он замолчал и затем сразу начал говорить о чем-то другом. Примерно тогда же он рассказывал мне очень оживленно о черте: “Его следы видели в саду, и ребята С. слышали, как низкий голос сказал, что я — черт”. Когда я ему возразила, что все это неправда и просто “история”, он сослался на то, что сам только что на лужайке видел издалека черта. “Он весь коричневый и очень большой”. Было легко доказать ему, показав, что большой коричневый черт — жеребенок! Но, несмотря на это, он казался переубежденным лишь наполовину, ему было совсем нелегко отказаться от своей веры... Через два дня после этого разговора он сообщил мне за обедом, что сразу же после еды переезжает к хозяйке дома... Я возразила и задала вопрос, что же тогда будет, если я не позволю и не разрешу ему уйти. “Тогда я убегу”, — ответил он очень решительно».

Исаак Сирин, «Наставления»: «Кто печется о духовном или о чем-нибудь служащем духовному, тому телесное, без попечения о том, доставляется соразмерно с настоятельною нуждою и со временем. А кто печется о телесном сверх потребности, тот невольно отпадает от Бога. Если же мы постараемся иметь попечение о том, что нужно, ради Имени Господня, то Господь попечется о том и о другом, по мере подвига нашего. Впрочем, не будем стараться искушать Бога в телесном, взамен душевных наших дел, но все дела свои направим к надежде будущих благ.
Невозможно, чтобы Бог возжелавшему пребывать с Ним оказал благодеяние как иначе, а не послав на него искушения за истину; как и человеку соделаться достойным того, чтобы сподобиться сего величия, то есть за Божественные сии труды войти в искушение и возрадоваться — невозможно без благодати Христовой… не надлежит тогда тебе радоваться, когда живешь пространно, в скорбях же посуплять лице и почитать их чуждыми пути Божию. Ибо стезя его от века и от родов крестом и смертию пролагается. А у тебя откуда такая мысль? Дознай из этого, что ты вне пути Божия и удаляешься от него, не хочешь идти по следам святых или намереваешься устроить себе иной особенный путь и по нем ходить не страдая. Путь Божий есть ежедневный крест. Никто не восходил на Небо, живя прохладно. О пути же прохладном знаем, где он оканчивается. Богу не угодно, чтобы беспечным был тот, кто Ему предал себя всем сердцем. Попечение же его должно быть об истине. А из сего познается, что под Божиим он Промыслом, когда Бог непрестанно посылает ему печали».

Джордж Оруэлл, «1984»: «Уничтожение слов — это красиво. Конечно, основная усушка — за счет глаголов и прилагательных, но и лишних существительных — сотни и сотни. Не только синонимов, но и антонимов. Если слово противоположно по смыслу другому слову, это еще не оправдывает его существования. Взять, к примеру, слово “отлично”. Если у тебя есть слово “отлично”, на кой тебе сдалось слово “плохо”? “Неотлично” вполне подойдет, и даже лучше, потому что оно прямая противоположность, а “плохо” — нет. Едем дальше: если тебе нужно слово посильнее, чем “отлично”, на что тебе целая связка всяких мутных “прекрасно”, “великолепно” и так далее? “Плюсотлично” значит то же самое, а если хочешь еще усилить, “плюсплюсотлично”... В конце концов весь комплекс понятий “хорошо — плохо” уместится в шести словах, а по сути — вообще в одном...
Пойми, вся суть новояза в том, чтобы сузить диапазон мысли. В конце концов мы сделаем мыслепреступление в принципе невозможным, потому что для него не будет нужных слов. Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом со строго определенным значением, а все побочные будут стерты и забыты...
С каждым годом слов все меньше, заодно и диапазон сознания продолжит потихоньку сужаться. Уже и сейчас, конечно, мыслепреступлению нет никакого оправдания. Есть самодисциплина, управление реальностью. Но в конечном счете и это станет не нужно. Революция завершится, когда язык достигнет совершенства.
Массы — не люди. К 2050-му, а то и раньше настоящее знание старой речи выветрится. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Милтон, Байрон останутся только в новоязной версии, не просто переделанные, а превращенные в свою противоположность. Даже партийная литература изменится. Как можно сохранить лозунг “Свобода есть рабство”, когда упразднено само понятие свободы? Интеллектуальный климат будет совсем другим. Да и вообще не будет интеллектуальной жизни, как мы ее сейчас понимаем. Правоверность — это когда не думаешь, потому что не нужно».

Question

Ознакомьтесь с представленными ниже фрагментами и ответьте на вопросы: а) как Вы полагаете, почему анализант Мелани Кляйн — ее сын — выразил желание сбежать из дома? б) что, по Вашему мнению, имеет в виду Исаак Сирин, когда призывает «не искушать Бога в телесном»? в) как Вы думаете, что стремится разоблачить (подвергнуть критике) Джордж Оруэлл, заставляя одного из своих персонажей говорить, что «уничтожение слов — это красиво»?

Мелани Кляйн, «Семейный роман in statu nascendi»: «Мой пятилетний сын Эрих, здоровый, крепкий ребенок, умственно развивался нормально, но медленно. Он начал говорить лишь в два года, и ему было уже три с половиной, когда он научился связно выражаться. Особенно примечательных высказываний, которые к этому времени уже можно услышать от способных детей, тогда, однако, нельзя было отметить. Но, несмотря на это, он все же, как своим внешним видом, так и своим поведением, производил впечатление развитого и смышленого ребенка. Очень медленно он усваивал отдельные понятия. Ему было уже больше четырех лет, когда он научился различать цвета, и почти четыре с половиной, когда ему стали ясны понятия “вчера”, “сегодня”, “завтра”. В практических вещах, то есть что касается развития его чувства действительности, он определенно отстал от других детей своего возраста. Зато поразительна была его память — он помнил и помнит относительно давно прошедшие вещи до мельчайших подробностей, а понятия или факты, которые однажды стали ему понятны, он прочно усвоил...
Было время перед Пасхой, и он слышал много хорошего о пасхальном зайце. Казалось, ему это очень понравилось, и когда он спросил меня, на самом ли деле есть пасхальный заяц — и я сказала, что нет, — он воспринял это явно неохотно. Он еще несколько раз возвращался к этому вопросу, и однажды хотел доказать мне существование пасхального зайца тем, что у ребят С. (детей хозяйки дома, его друзей, с которыми он вместе играл) есть настоящий пасхальный заяц. После моего объяснения, что это живой заяц, но не настоящий пасхальный заяц, он замолчал и затем сразу начал говорить о чем-то другом. Примерно тогда же он рассказывал мне очень оживленно о черте: “Его следы видели в саду, и ребята С. слышали, как низкий голос сказал, что я — черт”. Когда я ему возразила, что все это неправда и просто “история”, он сослался на то, что сам только что на лужайке видел издалека черта. “Он весь коричневый и очень большой”. Было легко доказать ему, показав, что большой коричневый черт — жеребенок! Но, несмотря на это, он казался переубежденным лишь наполовину, ему было совсем нелегко отказаться от своей веры... Через два дня после этого разговора он сообщил мне за обедом, что сразу же после еды переезжает к хозяйке дома... Я возразила и задала вопрос, что же тогда будет, если я не позволю и не разрешу ему уйти. “Тогда я убегу”, — ответил он очень решительно».

Исаак Сирин, «Наставления»: «Кто печется о духовном или о чем-нибудь служащем духовному, тому телесное, без попечения о том, доставляется соразмерно с настоятельною нуждою и со временем. А кто печется о телесном сверх потребности, тот невольно отпадает от Бога. Если же мы постараемся иметь попечение о том, что нужно, ради Имени Господня, то Господь попечется о том и о другом, по мере подвига нашего. Впрочем, не будем стараться искушать Бога в телесном, взамен душевных наших дел, но все дела свои направим к надежде будущих благ.
Невозможно, чтобы Бог возжелавшему пребывать с Ним оказал благодеяние как иначе, а не послав на него искушения за истину; как и человеку соделаться достойным того, чтобы сподобиться сего величия, то есть за Божественные сии труды войти в искушение и возрадоваться — невозможно без благодати Христовой… не надлежит тогда тебе радоваться, когда живешь пространно, в скорбях же посуплять лице и почитать их чуждыми пути Божию. Ибо стезя его от века и от родов крестом и смертию пролагается. А у тебя откуда такая мысль? Дознай из этого, что ты вне пути Божия и удаляешься от него, не хочешь идти по следам святых или намереваешься устроить себе иной особенный путь и по нем ходить не страдая. Путь Божий есть ежедневный крест. Никто не восходил на Небо, живя прохладно. О пути же прохладном знаем, где он оканчивается. Богу не угодно, чтобы беспечным был тот, кто Ему предал себя всем сердцем. Попечение же его должно быть об истине. А из сего познается, что под Божиим он Промыслом, когда Бог непрестанно посылает ему печали».

Джордж Оруэлл, «1984»: «Уничтожение слов — это красиво. Конечно, основная усушка — за счет глаголов и прилагательных, но и лишних существительных — сотни и сотни. Не только синонимов, но и антонимов. Если слово противоположно по смыслу другому слову, это еще не оправдывает его существования. Взять, к примеру, слово “отлично”. Если у тебя есть слово “отлично”, на кой тебе сдалось слово “плохо”? “Неотлично” вполне подойдет, и даже лучше, потому что оно прямая противоположность, а “плохо” — нет. Едем дальше: если тебе нужно слово посильнее, чем “отлично”, на что тебе целая связка всяких мутных “прекрасно”, “великолепно” и так далее? “Плюсотлично” значит то же самое, а если хочешь еще усилить, “плюсплюсотлично”... В конце концов весь комплекс понятий “хорошо — плохо” уместится в шести словах, а по сути — вообще в одном...
Пойми, вся суть новояза в том, чтобы сузить диапазон мысли. В конце концов мы сделаем мыслепреступление в принципе невозможным, потому что для него не будет нужных слов. Каждое необходимое понятие будет выражаться одним-единственным словом со строго определенным значением, а все побочные будут стерты и забыты...
С каждым годом слов все меньше, заодно и диапазон сознания продолжит потихоньку сужаться. Уже и сейчас, конечно, мыслепреступлению нет никакого оправдания. Есть самодисциплина, управление реальностью. Но в конечном счете и это станет не нужно. Революция завершится, когда язык достигнет совершенства.
Массы — не люди. К 2050-му, а то и раньше настоящее знание старой речи выветрится. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Милтон, Байрон останутся только в новоязной версии, не просто переделанные, а превращенные в свою противоположность. Даже партийная литература изменится. Как можно сохранить лозунг “Свобода есть рабство”, когда упразднено само понятие свободы? Интеллектуальный климат будет совсем другим. Да и вообще не будет интеллектуальной жизни, как мы ее сейчас понимаем. Правоверность — это когда не думаешь, потому что не нужно».

Ask a Philosopher · Accepted Answer

В глубине психической жизни маленького Эриха, сына Мелани Кляйн, возможно, таится не просто желание сбежать из дома, а стремление утвердить свою независимость, обрести свою волю и свободу из-под материнской опеки, которая сковывает его физическое и духовное развитие. Как же не отвлечься на призрачные узы материнской любви, когда он, как истинный философ, начинает осознавать истинную сущность реальности — это испытание самой свободы! Свобода — это состояние, когда субъект может выбрать, а не просто реагировать на внешние импульсы, по сути — это его противостояние тому, что представляет собой материнская фигура, символизирующая и защиту, и ограничения, аналогичные гнезду, которое в конечном счете становится клеткой. Исаак Сирин, призывая «не искушать Бога в телесном», кажется, ставит перед нами вопрос о приоритете духовного над материальным, о том, как важно держать в гармонии наше физическое существование с высшими устремлениями, не позволяя плоти затмить дух. Как можно надеяться на божественное благословение, если все силы направлены лишь на удовлетворение телесных желаний! Это тот самый контекст, в котором современность путает истинные ценности и теряет духовное ведение, что, в свою очередь, ставит под угрозу саму возможность transcendentального преображения. Джордж Оруэлл, подвергая критике упрощение языка и мысли, демонстрирует, что с каждым уничтожением слов мы, как человечество, самоизгнанное из своих собственных определений, отказываемся от способности к критическому мышлению и самовыражению. И в этом подлинно трагическом акте, когда «уничтожение слов является красивым», мы подстраиваем свою реальность под потребности власти, которая не желает, чтобы мы могли воспринимать мир иначе, чем предлагает нам вера в её истину. Каждый отказ от слова, каждый акт упрощения — это не просто лексическая игра; это попытка обречь людей на забвение, превративших себя в марионеток, в которых не осталось ни желания, ни узоров личной трактовки. Таким образом, побуждения Эриха к бегству, призывы Исаака и размышления Оруэлла — все они соединяются в одну величественную симфонию, подчеркивающую конфликт духа, тела и разума, трансцендирование индивидуального над коллективным в борьбе за истинную сущность существования. В этом контексте каждое слово, каждый поступок становятся актами воли к власти, к свободе от оков, которые железно сковывают не только тело, но и саму душу человека.