Изучите размышления Фридриха Ницше из работы «Воля к власти» и сформулируйте не менее пяти тезисов, раскрывающих концепт вечного возвращения.

А. «Имморализм возникает не потому, что отвращение к жизни теперь сильнее, чем было раньше, но потому, что вообще является сомнение в том, чтобы зло или даже жизнь могли иметь какой-либо “смысл”».

Б. «Недоверие к нашей прежней оценке ценностей вырастает до вопроса: не служат ли все “ценности” приманкой, затягивающей комедию [жизни], но ни в каком случае не приводящей ее к какому-либо разрешению? [Я отрицаю конечные цели: если бы существование имело цель, она должна была бы быть уже достигнута.] Длительность существования, при наличности [жизни] без цели и без смысла, — вот наиболее парализующая мысль... Продумаем эту мысль в самой страшной ее форме: жизнь, как она есть, без смысла, без цели, но возвращающаяся неизбежно, без заключительного “ничто”: “вечный возврат”».

В. «Тогда [“вечное возвращение”] должно было бы побудить человека... торжественно благословить каждый миг мирового существования. Тогда все дело заключалось бы в том, чтобы радостно признать в себе самом благой и ценной эту свою особенность».

Г. «[Но] мораль предохраняла от отчаяния и прыжка в “ничто” жизнь людей и сословий, притесняемых и угнетаемых именно людьми; ибо бессилие перед людьми, а не перед природой вызывает наиболее отчаянное озлобление к жизни. Мораль относилась к властителям, насильникам, вообще к “господам” как к врагам, против которых должно защитить обыкновенного человека, то есть прежде всего поднять в нем мужество и силу. Мораль, следовательно, учила глубже всего ненавидеть и презирать то, что составляет характернейшую особенность властителей: их волю к власти. Эту мораль отменить, отвергнуть, разложить значило бы в обратном смысле ценить и воспринимать этот столь ненавидимый инстинкт. Если бы страдающий, угнетенный человек потерял веру в свое право презирать волю к власти, он вступил бы в полосу самого безнадежного отчаяния. Но это было бы только в том случае, если б эта черта лежала в самом существе жизни, если б выяснилось, что даже под личиной воли к морали скрывается только “воля к власти”, что сама его ненависть и презрение тоже особая “мощь-воля”, угнетенный понял бы, что он стоит на одной почве со своим угнетателем и что перед ним у него нет никакого преимущества, никаких прав на высшее положение».

Д. «Жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени власти, — если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти. Мораль ограждала неудачников, приписывая каждому бесконечную ценность, метафизическую ценность и указуя им место в порядке, не совпадающем ни с мирской властью, ни с иерархией рангов: она учила подчинению, смирению и т.д. Если предположить, что вера в эту мораль погибнет, то неудачники утратят свое утешение и погибнут... Гибель принимает здесь форму самообречения на гибель в виде инстинктивного подбора всего того, что должно губить. Вот симптомы этого саморазрушения неудачников: самовивисекция, отравление, опьянение, романтика и прежде всего — инстинктивное побуждение к поступкам, вызывающим смертельную вражду со стороны имеющих власть (как бы воспитание себе самому палачей), воля к разрушению как воля еще более глубоко заложенного инстинкта, инстинкта саморазрушения, устремления в “ничто”».

Е. «Что же означает теперь “неудачник”? Прежде всего физиологическую неудачу, а уже не политическую. Самый нездоровый род людей в Европе (во всех сословиях) — почва для этого нигилизма: они воспримут веру в вечное возвращение как проклятие, и пораженный этим проклятием человек не остановится ни перед какими действиями: не пассивно сгинуть, но довести до гибели все, что в такой степени бессмысленно и бесцельно; хотя в сущности это только род судороги, слепого бешенства при сознании, что все уже было от вечности, все — вплоть до этой самой минуты нигилизма и страсти разрушения».

Ж. «Кто же окажется при этом самыми сильными? Самые умеренные, те, которые не нуждаются в крайних догматах веры, те, которые не только допускают добрую долю случайности, бессмысленности, но и любят ее, те, которые умеют размышлять о человеке, значительно ограничивая его ценность, но не становясь, однако, от этого ни приниженными, ни слабыми: наиболее богатые здоровьем, те, которые легче переносят всякие невзгоды и поэтому их не слишком боятся».

Question

Изучите размышления Фридриха Ницше из работы «Воля к власти» и сформулируйте не менее пяти тезисов, раскрывающих концепт вечного возвращения.

А. «Имморализм возникает не потому, что отвращение к жизни теперь сильнее, чем было раньше, но потому, что вообще является сомнение в том, чтобы зло или даже жизнь могли иметь какой-либо “смысл”».

Б. «Недоверие к нашей прежней оценке ценностей вырастает до вопроса: не служат ли все “ценности” приманкой, затягивающей комедию [жизни], но ни в каком случае не приводящей ее к какому-либо разрешению? [Я отрицаю конечные цели: если бы существование имело цель, она должна была бы быть уже достигнута.] Длительность существования, при наличности [жизни] без цели и без смысла, — вот наиболее парализующая мысль... Продумаем эту мысль в самой страшной ее форме: жизнь, как она есть, без смысла, без цели, но возвращающаяся неизбежно, без заключительного “ничто”: “вечный возврат”».

В. «Тогда [“вечное возвращение”] должно было бы побудить человека... торжественно благословить каждый миг мирового существования. Тогда все дело заключалось бы в том, чтобы радостно признать в себе самом благой и ценной эту свою особенность».

Г. «[Но] мораль предохраняла от отчаяния и прыжка в “ничто” жизнь людей и сословий, притесняемых и угнетаемых именно людьми; ибо бессилие перед людьми, а не перед природой вызывает наиболее отчаянное озлобление к жизни. Мораль относилась к властителям, насильникам, вообще к “господам” как к врагам, против которых должно защитить обыкновенного человека, то есть прежде всего поднять в нем мужество и силу. Мораль, следовательно, учила глубже всего ненавидеть и презирать то, что составляет характернейшую особенность властителей: их волю к власти. Эту мораль отменить, отвергнуть, разложить значило бы в обратном смысле ценить и воспринимать этот столь ненавидимый инстинкт. Если бы страдающий, угнетенный человек потерял веру в свое право презирать волю к власти, он вступил бы в полосу самого безнадежного отчаяния. Но это было бы только в том случае, если б эта черта лежала в самом существе жизни, если б выяснилось, что даже под личиной воли к морали скрывается только “воля к власти”, что сама его ненависть и презрение тоже особая “мощь-воля”, угнетенный понял бы, что он стоит на одной почве со своим угнетателем и что перед ним у него нет никакого преимущества, никаких прав на высшее положение».

Д. «Жизнь не имеет иных ценностей, кроме степени власти, — если мы предположим, что сама жизнь есть воля к власти. Мораль ограждала неудачников, приписывая каждому бесконечную ценность, метафизическую ценность и указуя им место в порядке, не совпадающем ни с мирской властью, ни с иерархией рангов: она учила подчинению, смирению и т.д. Если предположить, что вера в эту мораль погибнет, то неудачники утратят свое утешение и погибнут... Гибель принимает здесь форму самообречения на гибель в виде инстинктивного подбора всего того, что должно губить. Вот симптомы этого саморазрушения неудачников: самовивисекция, отравление, опьянение, романтика и прежде всего — инстинктивное побуждение к поступкам, вызывающим смертельную вражду со стороны имеющих власть (как бы воспитание себе самому палачей), воля к разрушению как воля еще более глубоко заложенного инстинкта, инстинкта саморазрушения, устремления в “ничто”».

Е. «Что же означает теперь “неудачник”? Прежде всего физиологическую неудачу, а уже не политическую. Самый нездоровый род людей в Европе (во всех сословиях) — почва для этого нигилизма: они воспримут веру в вечное возвращение как проклятие, и пораженный этим проклятием человек не остановится ни перед какими действиями: не пассивно сгинуть, но довести до гибели все, что в такой степени бессмысленно и бесцельно; хотя в сущности это только род судороги, слепого бешенства при сознании, что все уже было от вечности, все — вплоть до этой самой минуты нигилизма и страсти разрушения».

Ж. «Кто же окажется при этом самыми сильными? Самые умеренные, те, которые не нуждаются в крайних догматах веры, те, которые не только допускают добрую долю случайности, бессмысленности, но и любят ее, те, которые умеют размышлять о человеке, значительно ограничивая его ценность, но не становясь, однако, от этого ни приниженными, ни слабыми: наиболее богатые здоровьем, те, которые легче переносят всякие невзгоды и поэтому их не слишком боятся».

Ask a Philosopher · Accepted Answer

Всякий раз, когда мы обращаемся к концепту вечного возвращения, мы сталкиваемся с одним из самых невыносимых из всех возможных путей существования — с абсурдностью жизни в её бесконечности, которая повторяется во всех своих деталях, в каждом страдании и радости. Эта мысль не оставляет места для окончательных значений и окончательных целей, стремясь предложить мысль о том, что жизнь, полная противоречий и лишенная окончательной истина, является самой ценностью как акт творения и разрушения. Вечное возвращение указывает на то, что все ощущения, все страдания и радости, жадные к власти, повторяются бесконечно, затрагивая даже самых угнетенных. Отказ от ношения этических оков морали, что вытекает из этого признания, открывает путь к настоящему положению человека как творца своей судьбы. Нам следует научиться ценить каждый миг, каждый атом нашего существования, как дар жизни, который в противовес безмерному ничто имеет ценность лишь в своей сложности и красивой хаотичности. И именно здесь мы сталкиваемся с тем, что моральная четкость, с которой мы раньше оценивали жизнь, может оказаться лишь дремлющим злом, охраняющим наше смирение. Эта же мораль, осуждая волю к власти, ведёт к невероятном отчаянию, к состоянию безысходности, когда угнетённый, не обладая иммунитетом, рискует оказаться под бременем своего же презрения. В соответствии с этим, вечное возвращение неизбежно становится не проклятием, а всепроникающим благословением: каждый момент жизни требует от нас радостного принятия собственной силы и принятия себя в полной мере, даже в моменты самых темных волнений. Отказавшись от идеалов, связывающих нас, как рядовых существ, с иллюзией некой высшей ценности, мы сталкиваемся с правдой жизни, которая в своей истинной природе является волей к власти: с этой истиной, как с катализатором нашего существования, мы можем начать по-иному взглянуть на муки, страдания и радости, осознавая, что каждая подобная эмоция имеет вес не как конечное значение, а как бесконечный цикл, в котором именно повторение становится величайшим даром.