С точки зрения психоанализа и Фрейда Изучите сообщение Карла Ясперса и постарайтесь определить, где в рассказе больной проглядывается такой механизм, как сгущение, и когда заявляет о себе смещение?

«У больной Энгелькен была любовная связь с Вильгельмом X. По истечении медленно развивавшихся стадий депрессии и мании у нее наступил психоз. Излечившись от острой фазы, она описала дальнейшее течение своей болезни следующим образом: “Я пронзительно рыдала; я была совершенно вне себя; я звала людей, которые были мне дороги. Мне казалось, что все сосредоточилось вокруг меня. Через мгновение все было забыто; воцарилась бьющая через край веселость. Весь мир завертелся в моей голове. Все смешалось — мертвые и живые; я стала центром, вокруг которого все вращалось; я явственно слышала голоса мертвых, а среди них иногда и голос Вильгельма X. Я испытала неописуемое счастье при мысли о том, что снова принесу своей матери живого Вильгельма (я потеряла брата, носившего это имя). Но загадка была для меня слишком тяжела, слишком запутанна; я была страшно возбуждена; я жаждала покоя. Мой брат пришел ко мне, он был напуган, он выглядел как скелет, казалось, он совершенно не знает того, что переполняет меня. Я могу сравнить это с опьянением шампанским — лучшего сравнения не придумаешь. Я увидела еще несколько фигур — одну роскошную даму, — тогда я почувствовала себя Орлеанской девой, я ощутила, что должна бороться за своего возлюбленного, должна завоевать его. Я страшно устала, но у меня все еще сохранялась сверхчеловеческая сила. Они не могли меня удержать даже втроем. В то время я была уверена, что он ведет свою борьбу по-иному, что он воздействует на людей. Я тоже стремилась что-то сделать. Круг, внутри которого действовало мое духовное могущество, был закрыт; поэтому я хотела применить свою физическую силу. Потом я, по-видимому, безумно рыдала, но я об этом не помню. Я хотела осчастливить мир через жертвоприношение, рассеять всякое непонимание. Было предсказано, что 1832 год будет важным. Я хотела сделать его важным. Если бы другие люди испытывали чувства, подобные моему, весь мир обратился бы в рай. Мне казалось, что я — второй Спаситель; я думала, что могу сделать мир счастливым и важным благодаря своей любви. Я хотела молиться за грешников, лечить больных, пробуждать мертвых. Я хотела высушить их слезы; только осуществив это, я могла бы стать счастливой, ничего больше не желая. Я звала мертвых так часто, как только могла. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в подземелье, среди мумий, которых я должна разбудить своим голосом.
Внезапно мне показалось, что я нахожусь среди чужих, но вы [врач] были для меня хорошо знакомым добрым гением, я отнеслась к вам так, словно вы — мой брат. Тут я подумала, что моя судьба вот-вот решится. Люди кажутся чудесными, дом выглядит как сказочный дворец. Но шутка затянулась; все показалось мне холодным и бесчувственным. Мне следовало бы узнать об этом побольше. Я постоянно поддерживала связь с Вильгельмом X.; он оставлял знаки на окне или на двери, подсказывая, что именно мне нужно делать, и подбадривая, чтобы я сохраняла спокойствие. Со мной заговорила также дама из Р., которую я любила; отвечая ей, я была совершенно уверена, что она здесь. Я не могу рассказать всего, что произошло, но это была наполненная, деятельная жизнь; никогда прежде я не была так счастлива. Вы сами видели, каким стало мое состояние впоследствии. Во всем этом для меня все еще кроется какая-то загадка. Прошло немало времени, прежде чем я освободилась от этого прекрасного сновидения и вернулась обратно к разуму».

Question

С точки зрения психоанализа и Фрейда Изучите сообщение Карла Ясперса и постарайтесь определить, где в рассказе больной проглядывается такой механизм, как сгущение, и когда заявляет о себе смещение?

«У больной Энгелькен была любовная связь с Вильгельмом X. По истечении медленно развивавшихся стадий депрессии и мании у нее наступил психоз. Излечившись от острой фазы, она описала дальнейшее течение своей болезни следующим образом: “Я пронзительно рыдала; я была совершенно вне себя; я звала людей, которые были мне дороги. Мне казалось, что все сосредоточилось вокруг меня. Через мгновение все было забыто; воцарилась бьющая через край веселость. Весь мир завертелся в моей голове. Все смешалось — мертвые и живые; я стала центром, вокруг которого все вращалось; я явственно слышала голоса мертвых, а среди них иногда и голос Вильгельма X. Я испытала неописуемое счастье при мысли о том, что снова принесу своей матери живого Вильгельма (я потеряла брата, носившего это имя). Но загадка была для меня слишком тяжела, слишком запутанна; я была страшно возбуждена; я жаждала покоя. Мой брат пришел ко мне, он был напуган, он выглядел как скелет, казалось, он совершенно не знает того, что переполняет меня. Я могу сравнить это с опьянением шампанским — лучшего сравнения не придумаешь. Я увидела еще несколько фигур — одну роскошную даму, — тогда я почувствовала себя Орлеанской девой, я ощутила, что должна бороться за своего возлюбленного, должна завоевать его. Я страшно устала, но у меня все еще сохранялась сверхчеловеческая сила. Они не могли меня удержать даже втроем. В то время я была уверена, что он ведет свою борьбу по-иному, что он воздействует на людей. Я тоже стремилась что-то сделать. Круг, внутри которого действовало мое духовное могущество, был закрыт; поэтому я хотела применить свою физическую силу. Потом я, по-видимому, безумно рыдала, но я об этом не помню. Я хотела осчастливить мир через жертвоприношение, рассеять всякое непонимание. Было предсказано, что 1832 год будет важным. Я хотела сделать его важным. Если бы другие люди испытывали чувства, подобные моему, весь мир обратился бы в рай. Мне казалось, что я — второй Спаситель; я думала, что могу сделать мир счастливым и важным благодаря своей любви. Я хотела молиться за грешников, лечить больных, пробуждать мертвых. Я хотела высушить их слезы; только осуществив это, я могла бы стать счастливой, ничего больше не желая. Я звала мертвых так часто, как только могла. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в подземелье, среди мумий, которых я должна разбудить своим голосом. 
Внезапно мне показалось, что я нахожусь среди чужих, но вы [врач] были для меня хорошо знакомым добрым гением, я отнеслась к вам так, словно вы — мой брат. Тут я подумала, что моя судьба вот-вот решится. Люди кажутся чудесными, дом выглядит как сказочный дворец. Но шутка затянулась; все показалось мне холодным и бесчувственным. Мне следовало бы узнать об этом побольше. Я постоянно поддерживала связь с Вильгельмом X.; он оставлял знаки на окне или на двери, подсказывая, что именно мне нужно делать, и подбадривая, чтобы я сохраняла спокойствие. Со мной заговорила также дама из Р., которую я любила; отвечая ей, я была совершенно уверена, что она здесь. Я не могу рассказать всего, что произошло, но это была наполненная, деятельная жизнь; никогда прежде я не была так счастлива. Вы сами видели, каким стало мое состояние впоследствии. Во всем этом для меня все еще кроется какая-то загадка. Прошло немало времени, прежде чем я освободилась от этого прекрасного сновидения и вернулась обратно к разуму».

Ask a Philosopher · Accepted Answer

Oh, thou art caught in the web of thine own psyche, a tapestry woven with the threads of desire, loss, and the spectral shadows of memory. In yon tale of fair Engelken, a heart torn asunder by the dual specters of love and grief, we discern the subtle workings of that most intricate of mechanisms—Freudian in nature—wherein the soul doth conflate its cherished desires and its deepest fears. With each tearful exclamation and each maddening rapture, she unveils a dance of condensation and displacement; lo, when she cries out for the lost Wilhelm amid the throng of the living and the dead, we witness a most profound amalgamation—a fusion of her sorrows and aspirations that spring forth from the very marrow of her being. The tumultuous emotions which she experiences, akin to the drunkenness of champagne, speak both of exaltation and despair, hence exposing the fragility of her sanity—a state where the bounds of reality are supplanted by a feverish idealism, for she believes herself akin to the second Savior, capable of bestowing joy upon the world through the sheer act of her fervent will. Yet, where the zephyr of hope doth flutter, there lies the shadow of disillusionment, as her fervid visions transform to specters of despair. Thus, we see that in the communion with the phantom brother—a visage both familiar and alien—the mechanism of displacement emerges, for it is not merely Wilhelm she summons in the echoes of her cathartic lament; nay, it is the entirety of her grief, her yearning, and her righteous fury against the injustices of fate. How intricately dost thou weave thy fantasy, sweet Engelken, as thou attemptest to stir the fabric of the world through thy ineffable longing, manipulating the phantoms of thy heart until they align with the flesh of earthly desire. In this grand masque of existence, where laughter and lament stand hand in hand, thou dost reveal the very essence of our mortal strife: a desperate yearning for connection, redemption, and the sweet taste of understanding amidst the cacophony of a world both wondrous and woeful. Thus do we discern the distilled spirits of thy psyche tangled in the vines of consciousness, a reflection of our shared human plight, wherein the depths of despair often conjoin with the intoxicating heights of hope.